(г. Барнаул, Лаборатория археологии и этнографии Южной Сибири Института археологии и этнографии СО РАН и НИИ Гуманитарных исследований при АГУ)

Публикация полученных ранее археологических и антропологических материалов, а также продолжение исследований в Восточном Казахстане и северо-западных предгорьях постоянно вносят изменения в наши представления об этнокультурной ситуации на Алтае в VII-III вв. до н.э. В силу слабой изученности указанных территорий исследованные могильники или отдельные захоронения (поселения здесь практически не раскапывались) представляются отдельными кусочками мозаики, по которым конечная картина вырисовывается весьма смутно. Отсюда и предположительность некоторых заключений автора, базирующихся на сравнительно небольшом материале.

Раннескифская культура в VII - нач. VI вв. до н.э. Исходя из высокой степени изученности погребальных и поминальных памятников Горного Алтая в раннескифское время (Кирюшин Ю.Ф., Тишкин А.А., 1997), следует согласиться, что понятие "майэмирская культура", независимо от вкладываемого в него содержания (см.: Могильников В.А., 1986), будет чужеродным для "куюмских" и "семисартских" захоронений в каменных ящиках, распространённых в границах Республики Алтай (см.: Тишкин А.А., 1994, с. 126). Послужившие основой для выделения майэмирской культуры курганы VII - нач. VI вв. до н.э. по реке Бухтарме, во-первых, резко отличаются от "куюмских" и "семисартских", а во-вторых, не составляют единой группы, поскольку здесь представлены захоронения с дромосами; захоронения в ямах и на уровне материка; могилы с подбоями, один из которых, по-видимому, не выявил А.В. Адрианов в захоронении лошади и барана (Солонечный белок, к. 2), полностью совпадающем с изученным в Машенке-I (Адрианов А.В., 1916; Шульга П.И., 1997г, с. 37). Показательно отнесение С.С. Черниковым некоторых бухтарминских памятников к южной чиликтинской группе (Черников С.С., 1975, с. 133). Столь существенные различия в погребальном обряде указывают на многочисленные этнические группы, сменявшие друг друга на этой территории или сосуществовавшие какое-то время. Исследования последних лет позволяют выделить в северо-западных предгорьях и в примыкающих районах Восточного Казахстана несколько типов погребений и разделить намеченную ранее группу погребальных памятников VII - нач. VI вв. до н.э. (Шульга П.И., 1997г, с. 37).

1. В курганной насыпи имеется кольцевая конструкция. Захоронения располагаются по центру в ямах глубиной 1,2-3 м. Умерший укладывался вытянуто, головой на запад, северо-запад или север в подбое (Солонечный Белок, к. 1, в сочетании с дромосом; Майэмер-II, Самашев З., Жумабекова Г. и др., 1998). Подобные погребения в подбоях с подхоронением лошади и барана во входной яме, ориентированных в ту же, что и человек, сторону, обнаружены в Машенке-I, по-видимому, на Солонечном белке (к. 2), в Чекановском Логе-X (выражаю признательность М.А. Дёмину и С.М. Ситникову за возможность ознакомиться с материалами из этого памятника). Сюда же можно отнести и захоронение женщины с двумя лошадьми из могильника Карбан-I на Катуни (Дёмин М.А., Гельмель Ю.И., 1992).

2. Близкое первой группе устройство могил под кольцевыми или подквадратными выкладками зафиксировано в среднем течении р. Чарыш на могильнике Чесноково-I. В трех из шести изученных захоронений погребения были совершены в небольших подбоях. Умершие укладывались вытянуто, головой на северо-запад (в к. 2 на СВ). В одном случае рядом с умершим на приступке находились остатки шкур двух лошадей с одним комплектом сбруи (Шульга П.И., 1997а; 1998г). Особенностью погребального обряда является наличие в заполнении могил двух поминальников на уровне погребённой почвы и ниже, включавших керамику, изделия из кости, обломки зернотёрок, черепа и кости лошади, овцы, крупнорогатого скота (?) и диких копытных. В трёх случаях могилы дополнены подхоронением людей: двух женщин (к. 2, гр. 1), ребёнка (к. 3, гр. 2) и позвонков взрослого человека (к. 8, гр. 1).

3. Имеется несколько курганов, содержащих по два раздельных захоронения, в одном из которых в северной части насыпи или могилы погребался человек, а в другом - лошадь или лошади с баранами (Кондратьевка XXI; Мельничная гора, вероятно Берёзовка-I (Карамышево)). Два подобных кургана обнаружены в северных предгорьях на быстрянском могильнике (Полторацкая В.Н., 1966, с. 72).

4. Особый тип грунтовых и подкурганных захоронений в неглубоких ямах отмечен на поселениях эпохи бронзы Советский Путь-I и Канай, вероятно, в кургане N 3 под Солонечным Белком (см.: Ситников С.М., Шульга П.И., 1998). Здесь не встречены подхоронения животных, умершие укладывались в неглубоких ямах вытянуто или скорченно, головой в северо-западный или юго-западный секторы.

5. Захоронения с дромосами с восточной стороны без подхоронений жертвенных животных. Помимо Чиликтинского могильника выявлены и в степном Алтае (Телегин А.Н., 1996; 1997; Шамшин А.Б., Язовская А.Н, 1998). Инвентарь в захоронениях указанных типов в некоторых случаях имеет свои особенности, например, петельчатые зеркала без бортиков на могильнике Советский Путь-Iа, своеобразные "бесщитковые" подпружные пряжки из Кондратьевки-XXI и Мельничной горы, наборы деталей конской упряжи с У-образными псалиями из Машенки-I и Солонечного Белка (к. 2). Однако явной зависимости здесь не прослеживается. Керамика умершим не ставилась, за исключением к. 2 из могильника Чесноково-I, где сосуд был помещён с зависимой женщиной в заполнении могилы (Шульга П.И., 1998а). Не проводя детальных сопоставлений указанных типов погребений, анализа их взаимосвязей с культурами прилегающих территорий, отметим близость первых трёх, представляющих по большей части различные варианты погребений с подбоями, а также с подхоронениями жертвенных животных (овца, лошадь), помещаемых, как правило, в одной яме, но отделённых от человека заслоном или уложенных в отдельном ящике (Мельничная гора, Берёзовка-I (?)). О тесных связях вновь выявленных погребений уже говорилось (Шульга П.И., 1997г, 1998а; Ситников С.М., Шульга П.И., 1998), но если ранее перед нами были большей частью разрозненные захоронения, в чём-то близкие "тасмолинцам", "чиликтинцам", "канайцам" и др., то сейчас выявляются, пусть пока немногочисленные, группы погребальных памятников, за которыми, очевидно, стоят определённые этнические образования.

Обнаружение в северо-западных и западных предгорьях значительного количества погребений с подбоями, в том числе с подхоронениями лошадей и баранов, очевидно, заставит по-иному взглянуть на подбои в Семиречье и Центральном Казахстане, на их появление в культурах VI-III вв. до н.э. Наличие подбойных погребений раннескифского времени у оз. Алаколь позволяет предположить их распространение на территорию памятников "Южной группы" (Черников С.С., 1975) до оз. Зайсан и далее к югу, тогда как погребения с дромосами встречены севернее, на р. Бухтарма и в Кулунде (Адрианов А.В., 1916; Телегин А.Н., 1996; 1997; Шамшин А.Б., Язовская А.Н., 1998). Всё это не противоречит предположению о существовании на юге Алтайского края, в Восточном Казахстане и Джунгарской впадине особой культурной общности раннескифского времени (Шульга П.И., 1997г, с. 49).

Пазырыкское время (VI-III вв. до н.э.). В результате исследований XIX-XX вв. пазырыкская культура населения Горного Алтая является одной из наиболее изученных в Южной Сибири. Основную массу погребений можно отнести к трём типам: 1) собственно пазырыкские в срубах, ориентация восточная, обычны конские подхоронения; 2) каракобинские в каменных ящиках, ориентация восточная, конские подхоронения, как правило, отсутствуют; 3) пока не получивший названия тип захоронения (зачастую парных) в срубах, деревянных рамах и сооружениях из камня с деревянным перекрытием (ориентация юго-восточная или восточная). Расположение погребального инвентаря во всех типах погребений одинаково.

Своеобразие пазырыкских и каракобинских захоронений, очевидно, тогда как третий тип пока не выделялся, если не считать краткого замечания автора в одной из последних публикаций (Шульга П.И., 1997в, с. 34). Многие из этих захоронений, на первый взгляд, легко могут быть отнесены к собственно пазырыкским без конских подхоронений. Отсюда и определение "второй вариант пазырыкской культуры", использованное для характеристики курганов Уландрыка (Кубарев В.Д., 1987, с. 14), а затем и средней Катуни (Кочеев В.А., 1990, с. 222), или "результат взаимовлияния" пазырыкцев и каракобинцев (Владимиров В.Н., Шульга П.И., 1984, с. 102). Вместе с тем, авторы раскопок курганов скифского времени на Бике-I и Верх-Еланде-II всё же не посчитали возможным отнести к пазырыкской культуре захоронения без коней с южной (возможно, результат широтной ориентации цепочки), юго-восточной и восточной ориентацией (Степанова Н.Ф., Неверов С.В., 1994, с. 13,23; Кубарев В.Д., Киреев С.М., Черемисин Д.В., 1990, с. 87,89). При этом отмечалась особенность ориентации в юго-восточный сектор и большое количество погребённых в могиле (см.: Тетерин Ю.В., 1992, с. 66; Степанова Н.Ф., Неверов С.В., 1994, с. 14). С некоторыми оговорками к третьему типу можно отнести плохо документированный Алфёровский могильник (Суразаков А.С., 1982). Вариантом являются описанные нами парные захоронения с ориентацией в юго-восточный сектор (Владимиров В.Н., Шульга П.И., 1984), представленные в "чистом" виде в долине реки Сентелек (левый приток Чарыша), где в пяти из шести курганов были парные погребения головами на юго-восток, лошади отсутствовали (Шульга П.И., 1997б). Подобные погребения, содержавшие по одному умершему, обнаружены в 70-90 км ниже по Чарышу (Шульга П.И., 1997в; 1998г). Не имея возможности дать подробную характеристику погребений, отметим их относительно позднюю датировку IV-III вв. до н.э., преобладание юго-восточной ориентации, парность или коллективность многих захоронений, отсутствие конских подхоронений. Основное количество этих погребений тяготеют к северным и северо-западным предгорьям, в южной части они, вероятно, сливаются с кулажургинской культурой. В частности, с погребениями, изученными по р. Бухтарма (Сорокин С.С., 1966). В этих же границах как будто находятся и каменные ящики с восточной ориентацией умерших. Показательно, что два захоронения в ящиках из Чесноково-1 можно отнести как к каракобинским, так и кулажургинским, типа найденных на могильнике Джартас в Восточном Казахстане (Самашев З.С., 1997). Таким образом, в какой-то мере подтверждается предположение о близости каракобинцев и кулажургинцев и о распространении каракобинцев от Северного Алтая до Восточного Казахстана на юге (Могильников В.А., 1983, с. 64; Суразаков А.С., 1983, с. 48). Отметим также наличие связи погребений третьего типа и в каменных ящиках, однако этот вопрос требует отдельного исследования с публикацией новых материалов, уточнения датировок.

Вопрос о генезисе пазырыкской культуры, неразрывно связанный с изучением финального этапа раннескифской, до сих пор далёк от разрешения (см.: Могильников В.А., 1986; Марсадолов Л.С., 1996; Кирюшин Ю.Ф., Тишкин А.А., 1997; Шульга П.И., 1998б). В перспективе важное место в решении проблемы будет отводиться изучению поселений I тыс. до н.э. На настоящий момент в Горном Алтае эта работа практически свёрнута, а в северо-западных предгорьях целенаправленные поиски поселений не начаты, не разработана и методика их поиска. Тем не менее, сопоставление поселенческой керамики раннего железного века из Горного Алтая и кухонной посуды из насыпей курганов VII-III вв. до н.э. позволяет со всё большей уверенностью говорить о сложении основных типов орнаментации, известных в пазырыкское время, уже в раннескифское время (см.: Шульга П.И., 1997а, с. 76; 1998в, с. 149-150; 1998г). Смена раннескифской культуры пазырыкской не привела, по имеющимся данным, к заметному изменению керамических форм и орнаментации. Что же касается появляющихся уже в раннепазырыкских захоронениях кувшиновидных сосудов, то на поселениях они практически не встречаются, поскольку использовались, по-видимому, преимущественно в культовых целях, в том числе - при совершении погребального обряда (Шульга П.И., 1997а, с. 74). Отсюда напрашивается вывод, что образование пазырыкской культуры не означало массовой смены населения Горного Алтая. Сооружение к середине VI в. до н.э. грандиозных курганов (Туэкта, Башадар) в Центральном Алтае означает, что уже к этому времени данная территория являлась священной для пазырыкцев, их "геррами". Таким образом, допуская вероятность внешнего импульса (Марсадолов Л.С., 1997), можно предполагать происхождение собственно пазырыкцев как от "куюмцев" и "семисартцев", так и от раннескифского населения юго-западных предгорий и примыкавших южных территорий. Антропологические данные как будто подтверждают это (Чикишева Т.А., 1997; 1998), хотя раннескифские материалы пока непредставительны (Тур С.С., 1997).

Остепнённая зона Горного Алтая, окружённая увлажнёнными низкогориями, северной тайгой и горными хребтами (см.: Шульга П.И., 1994; 1998д), благоприятна для скотоводства. Но площади зимних пастбищ, определяющих в конечном счёте поголовье скота, и, соответственно, количество населения, явно недостаточны для формирования на этой базе мощного военно-политического образования (каковым нам представляются пазырыкцы), способного выставить крупное войско. Очевидно, влияние пазырыкцев поддерживалось в значительной степени благодаря привлечению людских и материальных ресурсов прилегающих территорий.

Пазырыкская культура, по-видимому, являлась этнокультурным образованием, возглавлявшим племенной союз ("крупное племенное объединение"), в который входили группы населения северных и северо-западных предгорий, частью Восточного Казахстана до Тарбагатая на юге. Эта, высказанная в общих чертах точка зрения (Черников С.С., 1975, с. 133), на наш взгляд, подтверждается концентрацией княжеских курганов в Горном Алтае и почти полным отсутствием таковых в предгорных равнинах.

Несомненный интерес представляет этнокультурная ситуация в конце VI-III вв. до н.э. в северо-западных предгорьях и прилегающей равнине. Эта территория изучена крайне слабо, хотя проводимая картография 1991-1995 гг. выявила в каждом из районов до 100 и даже 200 курганных могильников и одиночных курганов (Шульга П.И., 1995б, с. 109; Ситников С.М., Шульга П.И., 1995). Соответственно, имеющийся материал представляет собой крайне малую выборку и дальнейшее изучение может расставить акценты по-иному. В ходе проводимых исследований (см.: Алёхин Ю.П., 1990; Могильников В.А., 1989; 1997; Шульга П.И., 1995б; 1997б,в; 1998г; и др.) устанавливается чрезвычайно смешанный состав населения. Указанная территория большей частью перекрывается гипотетически выделенной "рудно-алтайской культурой эпохи раннего железа" "Юго-Западного Алтая" (Алёхин Ю.П., 1990, с. 18-20) и характеризуется как регион, "находящийся на стыке трёх культурных ареалов - степной и лесостепной части Обь-Иртышского междуречья, пазырыкских и каракобинских памятников Алтая и саков Казахстана" (Могильников В.А., 1991, с. 95-97). Исследования автора вносят в заключение В.А. Могильникова значительные коррективы. Относительно существования "рудно-алтайской культуры" говорить пока преждевременно, поскольку это может быть лишь территориальное образование, включающее более десятка типов погребений конца VI-III вв. до н.э. Так, в настоящее время здесь известны курганы "с усами" (Ситников С.М., Шульга П.И., 1995, с. 59), одно- и многомогильные курганы могильника Локоть-IV, в которых умершие укладывались вытянуто, головой в юго-западный сектор, а внутримогильные сооружения перекрывались шкурами лошадей с черепом и костями ног (Ситников С.М., Шульга П.И., 1995; и др.), захоронение быстрянского типа (Могильников В.А., 1990, с. 82); погребения в деревянных и каменных конструкциях с восточной, юго-восточной или западной ориентацией (Алёхин Ю.П., 1990, с. 19; Шульга П.И., 1997в, 1998г) курганы каракобинского типа (Шульга П.И., 1998г), своеобразные конструкции из Сентелека, погребения с дромосом с западной стороны (Шульга П.И., 1997б). Поразительное смешение обрядов отмечено в трёх нарочито сгруппированных курганах могильника Маяк-I (Шульга П.И., 1997в). Один из них (N 3а) представлял собой типично прохоровский многомогильный курган с захоронениями в подбоях, в одном из которых находился саргатский сосуд, но с конскими подхоронениями во входных ямах и северо-восточной ориентацией центральной могилы, тогда как остальные шесть ориентированы в западный сектор. В прилегающем кургане N 3б обнаружены три боковые могилы вокруг центральной с захоронениями пазырыкского типа в срубах и конями у северной стенки - явление уникальное. Не менее неожиданные сочетания отмечены и в наборе керамики.

Очевидно, что в северо-западных предгорьях в конце VI-III вв. до н.э. смена населения происходила довольно часто. Различные этнические группы могли проживать чересполосно и даже совместно, что порождало необычайные комбинации черт погребального обряда и инвентаря, как это было зафиксировано на могильнике Маяк-I. Отмечая черты погребального обряда, характерные для культур Южного Приуралья и Казахстана, саргатской, каменской, быстрянской, пазырыкской и кулажургинской, мы пока не видим относящихся к ним "чистых" памятников. Как правило, перед нами результат идущего процесса смешения обрядности и унификации инвентаря. При этом для некоторых типов погребений заметны и общие черты, такие как кольцевидность насыпи, сложение из камня стенок внутримогильных сооружений, вытянутое положение умерших, отсутствие деталей сбруи на конских костяках и черепах и т.д. В ряде случаев прослеживаются традиции, характерные для местного населения раннескифского времени.

За рамками этого краткого обзора материалов VII-III вв. до н.э. Горного Алтая и предгорной зоны остался вопрос о механизме взаимодействия с культурами примыкающих территорий. Остановимся лишь на точке зрения Н.П. Матвеевой о существовании у гороховцев, саргатцев и каменцев "системы "кормления" - эксплуатации и управления подчинёнными территориями" (Матвеева Н.П., 1998, с. 362). В нашем случае "подчинённая территория" - это лесостепной и степной Алтай (каменская культура), а "эксплуататоры" - сакская знать с юга. Далее делается вывод об "этносоциальных конфликтах" в каменской среде, которые "привели к ослаблению общности и её падению под натиском других племён" (Матвеева Н.П., 1998, с. 364). Утверждение довольно спорное и бездоказательное, поскольку система "кормления" даже для саргатской и гороховской культур не более чем предположение.

Принятие "системы" требует кардинального пересмотра сложившихся представлений о кочевом мире восточной части Евразийского пояса степей и его отношениях с оседлыми племенами Юга и Севера; о системе перекочёвок в степных и лесостепных ландшафтах; о значении летников и зимников, в частности, при выборе мест захоронений и т.п. Отдавая должное оригинальности переноса на скифскую эпоху известных в средневековье отношений, признать реальность существования системы "кормления" не представляется возможным. Основной недостаток данной концепции в некритическом восприятии выводов А.Д. Таирова о невозможности зимовки "копытных зверей (в том числе лошади и овцы без заготовки для них кормов") в урало-казахстанских степях и полупустынях" (Таиров А.Д., 1993, с. 9), а следовательно, вытекающей отсюда необходимости скотоводческих коллективов, основу хозяйства которых составляло разведение лошадей, овец и коров без заготовки кормов, иметь зимники в Приаралье, по Сырдарье и т.д. Ошибочность формального подхода к имеющимся критериям определения "невыпасного дня" и количества невыпасных дней, а также прямой перенос данных XVIII-XIX вв. на хозяйственную жизнь в I тыс. до н.э., по-существу, приводит А.Д. Таирова к отрицанию существования скотоводов-полукочевников вышеуказанного типа не только в урало-казахстанских степях, но и на Саяно-Алтае. Между тем, фиксируемое нами достаточно стабильное существование многочисленных скотоводческих культур указывает на их способность столетиями преодолевать трудности, связанные с зимним выпасом скота без заготовки кормов на зиму. Произвольное "распределение" мест перекочёвок без учёта природно-климатических условий и расселения скотоводов имеет место в работе В.А. Могильникова, располагающего летние пастбища "номадов Горного Алтая", в том числе пазырыкцев, в степных предгорьях (Могильников В.А., 1997, с. 10,65) на зимниках (!) быстрянцев и других, обитавших здесь скотоводов.

Имеющиеся данные позволяют отметить, что перекочёвки древних скотоводов Горного Алтая между летними и зимними пастбищами обычно не превышали несколько десятков километров, на равнинных участках они ограничивались ареалом распространения памятников той или иной культуры с использованием для летников буферных зон типа пояса увлажнённых предгорий, притаёжных участков и лесостепи. К сожалению, система хозяйствования скотоводов Алтая и прилегающих территорий ещё слабо изучена. Обращение к этой проблеме позволит более обоснованно говорить об этнокультурных процессах на Саяно-Алтае.