(г. Новосибирск, Новосибирский государственный педагогический университет)

В конце I тыс. до н.э. в Новосибирском Приобье проходили сложные этногенетические процессы, обусловленные тесными контактами носителей большереченской культуры, распространенной здесь с VI-V вв. до н.э. с мигрирующими сюда кулайцами и слияние степной и таежной идеологий. Это проявилось и в учащении случаев использования большереченцами животных в ритуальных целях.

Находки костей животных на памятниках большереченской культуры связаны, в первую очередь, с могильниками. В видовом отношении преобладают черепа и полные скелеты коней. Мы располагаем целой серией следов одного ритуала: на дне рва, как правило у входа, лежат 1-2 конских черепа: Новый Шарап-II; Быстровка-I (Троицкая Т.Н., Бородовский А.П., 1994, с. 25) и Быстровка-III (Дураков И.А., Мжельская Т.В., 1995, с. 48). В последнее время открыты два захоронения коней на памятнике Быстровка-III (Там же, с. 49). В первом случае полный скелет жеребенка лежал поперек скелетов двух взрослых людей, в головах которых найден скелет ребенка. Погребение животного совершено несколько позже, чем основное захоронение. Во втором случае полный скелет лошади был найден в насыпи, лежащим поперек одной из могил, слегка углубляясь ниже кромки ямы. Между ребер лошади найден скелет жеребенка и травяной тлен. В могиле 13 к. 1 могильника Быстровка-II обнаружен скелет собаки, лежащий в анатомическом порядке (Новиков А.В., 1996, с. 207). Могила полностью ограблена. Над перекрытием могилы 5 к. 3 могильника Милованово-VIII найден скелет утки (Троицкая Т.Н., Бородовский А.П., 1994, с. 128).

Конские черепа, обнаруженные во рвах большереченских курганов, Т.Н. Троицкая первоначально объясняла как остатки тризны, во время которых съедались один или несколько коней, а голова сохранялась как вместилище жизненной силы, для воскрешения коня на том свете (Троицкая Т.Н., 1983, с. 33). Она же предположила, что первоначально головы устанавливались на шестах у входа на площадку с погребениями. Позже экспериментальным путем было доказано, что шесты с конскими черепами устанавливались после окончательного формирования насыпи кургана и имели отношение к поминально-охранительным действиям и ритуалам (Бородовский А.П., 1996, с. 61). С нашей точки зрения, интерпретировать этот ритуал следует исходя из индоиранских представлений, где семантическая нагрузка шеста и коня весьма разнообразна. Шест - это и жертвенный столб, воздвигавшийся почти при каждом ритуале, и образ мирового дерева, и дорога, связующая все сферы Космоса. Функции жертвенного столба сходны с функциями огня: доставка молений и жертв богам (РВ, III; 8,6). Основное значение шеста в индоевропейской мифологии описано Вяч. Вс. Ивановым: "путь, соединяющий мир людей и богов (или предков, отцов) в Индии обычно связывается с мировым деревом или эквивалентным ему в ритуалах мировым столбом" (Иванов Вяч. Вс., 1974, с. 118). Конь в индоиранской и, шире, в индоевропейской ритуальной практике является одним из основных жертвенных животных. Особое внимание в ритуале отводилось голове коня, которая соотносилась с "духовной энергией" (там же с. 96). Можно выделить две основные составляющие, определяющие значение этого животного в рассматриваемом ритуале. Это транспортировка умерших (не случайно конь является одним из хтонических существ индоевропейских мифологий) и конь как образ Космоса; жертвоприношение коня - акт творения. Последнее особенно значимо для индийской традиции. Характерной деталью большереченского ритуала является парность голов коней. Этот мотив распространен в искусстве и мифологии племен индоиранского мира и справедливо связывается исследователями с культом близнецов, парами полубожественных всадников - Ашвинов, Диоскуров и пр. (Кубарев В.Д., 1981, с. 89-90; Кузьмина Е.Е., 1977, с. 102-104). Важен мотив, ярко выраженный в культе Ашвинов - целительство, способность возвращать жизнь умершим (РВ, I, 116, 23,24; I,117, 7; X, 65,12). Таким образом, ритуал выставления конских черепов на курганах большереченцев соотносится с тремя темами: воздвижение столба и жертвоприношение коня - моделирование Вселенной, столб - дорога в верхний мир, парность черепов - воскрешение, возрождение к новой жизни. Жертвоприношения коней были широко распространены в эпоху раннего железа по всей территории степной Евразии. Совершались они и в среде таежных племен. Так, скопления конских черепов обнаружены при исследовании кулайского могильника Каменный Мыс (Троицкая Т.Н., 1979, с. 58-59). Однако, хотя использование коня в ритуалах среди праугро-самодийцев связывается с влиянием степных индоиранских культур, смысл этого ритуала следует искать в мифологии и обрядности таежных народов.

Захоронения лошади и жеребенка в материалах Быстровки-III по характеру находки очень близки с захоронением собаки из Быстровки-III, причем оба памятника довольно близки в хронологическом отношении. По-видимому, мы имеем дело с одним и тем же ритуалом, в котором собака и конь взаимозаменяемы. Ритуал, по-видимому, совершался сразу после нарушения первичного захоронения. В таком случае, главным моментом в раскрытии смысла ритуала являются представления о смерти. О хтонической сути образа коня говорилось выше. Связь собаки, имеющей функции пожирателя-погребателя, с представлениями о смерти изучена достаточно подробно (Иванов Вяч. Вс., 1975; Литвинский Б.А., Седов А.В., 1984; Мошинская В.И., Лукина Н.В., 1982). Аналогией этого ритуала в рамках эпохи раннего железа являются частые находки полных скелетов или костей собак в грабительских лазах на могильниках Южной Сибири (Кузнецов Н.А., Худяков Ю.С., 1989, с. 49-50). На наш взгляд, захоронение этих животных в данном случае носило апотропейный характер. Собака и конь часто выступают в роли стражей пути в царство мертвых и их убиение должно было закрыть умершему дорогу в мир живых.

Аналогии захоронению утки над перекрытием одной из могил могильника Милованово-VIII следует искать в материалах таежных культур. Захоронения отдельных костей птиц в насыпях курганов известны в материалах могильника Каменный Мыс. Здесь же найдены захоронения водоплавающих птиц, носящих явно сопроводительный характер по отношению к человеческим погребениям (Троицкая Т.Н., 1979, с. 9, 79 и далее). Кости птиц зафиксированы над могилой подростка в жилище N 6 Саровского городища (Чиндина Л.А., 1984, с. 53). Образ водоплавающей птицы, связанный с представлениями о душе и погребально-поминальными ритуалами обских угров известен в этнографии с XIX в. (Гондатти Л.Н., 1888, с. 41; Чернецов В.Н., 1959, с. 151; и др.). В контексте поминальной обрядности жертвоприношение утки символизирует отправление души умершего в загробный мир. Этот обряд означал окончательное прощание с покойным.

Следы ритуального использования животных на поселениях большереченской культуры практически не известны. Единственным исключением является находка скелета барана без черепа под полом жилища © 6 поселения Ордынское-IX, рядом с одним из очагов (Троицкая Т.Н., Бородовский А.П., 1994, с. 8). Очаг, судя по найденным рядом кускам шлака и каплям пролитой бронзы, носил производственное значение. Аналогичный обряд зафиксирован в Западной Сибири уже в материалах эпохи бронзы (Кирюшин Ю.Ф., Малолетко А.М., 1979, с. 36,169). Следы жертвоприношения животных у очага, носившего производственное значение обнаружены в жилище N 1 кулайского городища Дубровинский Борок-III (Троицкая Т.Н., 1979, с. 26). Итак, животное приносят в жертву у производственного очага. Говоря о традиционных обществах "процесс изготовления бронзовых изображений можно и должно рассматривать не только как реальную ситуацию, в результате которой появляется металлическое изделие, но и как ритуальную" (Балакин Ю.В., 1985, с. 23). Процесс изготовления бронзовых предметов в угорской традиции моделировал мифологическую ситуацию перехода от хаоса к космосу. Миф об "огненном потопе", после которого мир обрел нынешние очертания, манси рассказывали и в текущем столетии. При его изложении перед глазами держали металлическое изделие. Скорее всего баран был принесен в жертву во время бронзолитейных работ или перед их началом. Вид животного в данном случае не имел особого значения.

Итак, нами рассмотрены все имеющиеся на настоящее время факты использования животных в ритуальной практике носителями большереченской культуры. В хронологическом отношении большинство этих фактов относится к последней трети I тыс. до н.э. - I в. н.э., то есть на период усилившихся контактов с таежными племенами, для которых характерен развитый культ животных. К местной традиции следует отнести обычай выставления конских черепов на погребальных комплексах, который восходит к индоиранским ритуалам. Этот обычай является и самым устойчивым с V-IV вв. до н.э. (Новый Шарап-II) до I в. н.э. (Быстровка-III). Погребения двух коней и собаки из Быстровского некрополя носят характер оберега и укладываются в рамки степных традиций эпохи раннего железного века, как по видовому составу животных, так и по смыслу обряда. Однако, не исключено, что сам факт участившихся в III в. до н.э. - I в. н.э. жертвоприношений животных объясняется влиянием кулайцев, тем более, что сам быстровский некрополь находится поблизости от кулайских памятников Новосибирского Приобья, а на Быстровке-III обнаружены факты, свидетельствующие об усилении связей с кулайцами (Дураков И.А., Мжельская Т.В., 1995). Интересен и тот факт, что эти два конских захоронения являются уникальными для большереченских могильников.В конце I тыс. до н.э. в Новосибирском Приобье проходили сложные этногенетические процессы, обусловленные тесными контактами носителей большереченской культуры, распространенной здесь с VI-V вв. до н.э. с мигрирующими сюда кулайцами и слияние степной и таежной идеологий. Это проявилось и в учащении случаев использования большереченцами животных в ритуальных целях.

Находки костей животных на памятниках большереченской культуры связаны, в первую очередь, с могильниками. В видовом отношении преобладают черепа и полные скелеты коней. Мы располагаем целой серией следов одного ритуала: на дне рва, как правило у входа, лежат 1-2 конских черепа: Новый Шарап-II; Быстровка-I (Троицкая Т.Н., Бородовский А.П., 1994, с. 25) и Быстровка-III (Дураков И.А., Мжельская Т.В., 1995, с. 48). В последнее время открыты два захоронения коней на памятнике Быстровка-III (Там же, с. 49). В первом случае полный скелет жеребенка лежал поперек скелетов двух взрослых людей, в головах которых найден скелет ребенка. Погребение животного совершено несколько позже, чем основное захоронение. Во втором случае полный скелет лошади был найден в насыпи, лежащим поперек одной из могил, слегка углубляясь ниже кромки ямы. Между ребер лошади найден скелет жеребенка и травяной тлен. В могиле 13 к. 1 могильника Быстровка-II обнаружен скелет собаки, лежащий в анатомическом порядке (Новиков А.В., 1996, с. 207). Могила полностью ограблена. Над перекрытием могилы 5 к. 3 могильника Милованово-VIII найден скелет утки (Троицкая Т.Н., Бородовский А.П., 1994, с. 128).

Конские черепа, обнаруженные во рвах большереченских курганов, Т.Н. Троицкая первоначально объясняла как остатки тризны, во время которых съедались один или несколько коней, а голова сохранялась как вместилище жизненной силы, для воскрешения коня на том свете (Троицкая Т.Н., 1983, с. 33). Она же предположила, что первоначально головы устанавливались на шестах у входа на площадку с погребениями. Позже экспериментальным путем было доказано, что шесты с конскими черепами устанавливались после окончательного формирования насыпи кургана и имели отношение к поминально-охранительным действиям и ритуалам (Бородовский А.П., 1996, с. 61). С нашей точки зрения, интерпретировать этот ритуал следует исходя из индоиранских представлений, где семантическая нагрузка шеста и коня весьма разнообразна. Шест - это и жертвенный столб, воздвигавшийся почти при каждом ритуале, и образ мирового дерева, и дорога, связующая все сферы Космоса. Функции жертвенного столба сходны с функциями огня: доставка молений и жертв богам (РВ, III; 8,6). Основное значение шеста в индоевропейской мифологии описано Вяч. Вс. Ивановым: "путь, соединяющий мир людей и богов (или предков, отцов) в Индии обычно связывается с мировым деревом или эквивалентным ему в ритуалах мировым столбом" (Иванов Вяч. Вс., 1974, с. 118). Конь в индоиранской и, шире, в индоевропейской ритуальной практике является одним из основных жертвенных животных. Особое внимание в ритуале отводилось голове коня, которая соотносилась с "духовной энергией" (там же с. 96). Можно выделить две основные составляющие, определяющие значение этого животного в рассматриваемом ритуале. Это транспортировка умерших (не случайно конь является одним из хтонических существ индоевропейских мифологий) и конь как образ Космоса; жертвоприношение коня - акт творения. Последнее особенно значимо для индийской традиции. Характерной деталью большереченского ритуала является парность голов коней. Этот мотив распространен в искусстве и мифологии племен индоиранского мира и справедливо связывается исследователями с культом близнецов, парами полубожественных всадников - Ашвинов, Диоскуров и пр. (Кубарев В.Д., 1981, с. 89-90; Кузьмина Е.Е., 1977, с. 102-104). Важен мотив, ярко выраженный в культе Ашвинов - целительство, способность возвращать жизнь умершим (РВ, I, 116, 23,24; I,117, 7; X, 65,12). Таким образом, ритуал выставления конских черепов на курганах большереченцев соотносится с тремя темами: воздвижение столба и жертвоприношение коня - моделирование Вселенной, столб - дорога в верхний мир, парность черепов - воскрешение, возрождение к новой жизни. Жертвоприношения коней были широко распространены в эпоху раннего железа по всей территории степной Евразии. Совершались они и в среде таежных племен. Так, скопления конских черепов обнаружены при исследовании кулайского могильника Каменный Мыс (Троицкая Т.Н., 1979, с. 58-59). Однако, хотя использование коня в ритуалах среди праугро-самодийцев связывается с влиянием степных индоиранских культур, смысл этого ритуала следует искать в мифологии и обрядности таежных народов.

Захоронения лошади и жеребенка в материалах Быстровки-III по характеру находки очень близки с захоронением собаки из Быстровки-III, причем оба памятника довольно близки в хронологическом отношении. По-видимому, мы имеем дело с одним и тем же ритуалом, в котором собака и конь взаимозаменяемы. Ритуал, по-видимому, совершался сразу после нарушения первичного захоронения. В таком случае, главным моментом в раскрытии смысла ритуала являются представления о смерти. О хтонической сути образа коня говорилось выше. Связь собаки, имеющей функции пожирателя-погребателя, с представлениями о смерти изучена достаточно подробно (Иванов Вяч. Вс., 1975; Литвинский Б.А., Седов А.В., 1984; Мошинская В.И., Лукина Н.В., 1982). Аналогией этого ритуала в рамках эпохи раннего железа являются частые находки полных скелетов или костей собак в грабительских лазах на могильниках Южной Сибири (Кузнецов Н.А., Худяков Ю.С., 1989, с. 49-50). На наш взгляд, захоронение этих животных в данном случае носило апотропейный характер. Собака и конь часто выступают в роли стражей пути в царство мертвых и их убиение должно было закрыть умершему дорогу в мир живых.

Аналогии захоронению утки над перекрытием одной из могил могильника Милованово-VIII следует искать в материалах таежных культур. Захоронения отдельных костей птиц в насыпях курганов известны в материалах могильника Каменный Мыс. Здесь же найдены захоронения водоплавающих птиц, носящих явно сопроводительный характер по отношению к человеческим погребениям (Троицкая Т.Н., 1979, с. 9, 79 и далее). Кости птиц зафиксированы над могилой подростка в жилище N 6 Саровского городища (Чиндина Л.А., 1984, с. 53). Образ водоплавающей птицы, связанный с представлениями о душе и погребально-поминальными ритуалами обских угров известен в этнографии с XIX в. (Гондатти Л.Н., 1888, с. 41; Чернецов В.Н., 1959, с. 151; и др.). В контексте поминальной обрядности жертвоприношение утки символизирует отправление души умершего в загробный мир. Этот обряд означал окончательное прощание с покойным.

Следы ритуального использования животных на поселениях большереченской культуры практически не известны. Единственным исключением является находка скелета барана без черепа под полом жилища N 6 поселения Ордынское-IX, рядом с одним из очагов (Троицкая Т.Н., Бородовский А.П., 1994, с. 8). Очаг, судя по найденным рядом кускам шлака и каплям пролитой бронзы, носил производственное значение. Аналогичный обряд зафиксирован в Западной Сибири уже в материалах эпохи бронзы (Кирюшин Ю.Ф., Малолетко А.М., 1979, с. 36,169). Следы жертвоприношения животных у очага, носившего производственное значение обнаружены в жилище N 1 кулайского городища Дубровинский Борок-III (Троицкая Т.Н., 1979, с. 26). Итак, животное приносят в жертву у производственного очага. Говоря о традиционных обществах "процесс изготовления бронзовых изображений можно и должно рассматривать не только как реальную ситуацию, в результате которой появляется металлическое изделие, но и как ритуальную" (Балакин Ю.В., 1985, с. 23). Процесс изготовления бронзовых предметов в угорской традиции моделировал мифологическую ситуацию перехода от хаоса к космосу. Миф об "огненном потопе", после которого мир обрел нынешние очертания, манси рассказывали и в текущем столетии. При его изложении перед глазами держали металлическое изделие. Скорее всего баран был принесен в жертву во время бронзолитейных работ или перед их началом. Вид животного в данном случае не имел особого значения.

Итак, нами рассмотрены все имеющиеся на настоящее время факты использования животных в ритуальной практике носителями большереченской культуры. В хронологическом отношении большинство этих фактов относится к последней трети I тыс. до н.э. - I в. н.э., то есть на период усилившихся контактов с таежными племенами, для которых характерен развитый культ животных. К местной традиции следует отнести обычай выставления конских черепов на погребальных комплексах, который восходит к индоиранским ритуалам. Этот обычай является и самым устойчивым с V-IV вв. до н.э. (Новый Шарап-II) до I в. н.э. (Быстровка-III). Погребения двух коней и собаки из Быстровского некрополя носят характер оберега и укладываются в рамки степных традиций эпохи раннего железного века, как по видовому составу животных, так и по смыслу обряда. Однако, не исключено, что сам факт участившихся в III в. до н.э. - I в. н.э. жертвоприношений животных объясняется влиянием кулайцев, тем более, что сам быстровский некрополь находится поблизости от кулайских памятников Новосибирского Приобья, а на Быстровке-III обнаружены факты, свидетельствующие об усилении связей с кулайцами (Дураков И.А., Мжельская Т.В., 1995). Интересен и тот факт, что эти два конских захоронения являются уникальными для большереченских могильников.

Что касается жертвоприношения барана на послении Ордынское-IX, то, хотя оно является наиболее ранним (VI-V вв. до н.э.), не исключено его заимствование из таежной среды, где подобная практика известна с эпохи бронзы. В целом, можно сделать вывод о том, что хотя следы влияния идеологии северных соседей на большереченцев прослеживаются уже во второй половине I тысячелетия до н.э., мировоззрение населения Новосибирского Приобья в эпоху раннего железного века остается по преимуществу прежним, основанным на идеологии скотоводческих индоиранских культур.

Что касается жертвоприношения барана на послении Ордынское-IX, то, хотя оно является наиболее ранним (VI-V вв. до н.э.), не исключено его заимствование из таежной среды, где подобная практика известна с эпохи бронзы. В целом, можно сделать вывод о том, что хотя следы влияния идеологии северных соседей на большереченцев прослеживаются уже во второй половине I тысячелетия до н.э., мировоззрение населения Новосибирского Приобья в эпоху раннего железного века остается по преимуществу прежним, основанным на идеологии скотоводческих индоиранских культур.